1886г. – группа молодых поэтов осознает свое единство: Шарль Бодлер, Поль Верлен, Стефан Малларме. Эссе П.Верлена (1884г.) – «Проклятые поэты» (Верлен, Рембо, Бодлер) 

1886г. – Жан Мореас – манифест «Символисты». 

«Задача искусства – дать прочувствовать сущностную реальность, но не назвать её. Возможно лишь движение, приближение к сущности, но не обладание ею. Вечность неожиданно оказывается поразительно близко – во всем. Не человек вглядывается в вечность, а вечность в человека» 

1890г. – создание первого символистского театра. Театр д’Ар во главе с поэтом Полем Фором. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕАТР (просуществовал два сезона)

Поль Фор (1872-1960) 

Первый заговорил о возможности развития театра не только в русле натуралистических тенденций. Добивался отрешенности сцены от обыденности, некоего второго, глубинного смысла речи и действия.

 Если в натуралистическом театре стремились к достоверности и эффекту «подсматривания», то символистский театр пытался создать внебытовую атмосферу, показать жизнь, существующую по своим «параллельным» законам.

Появление «театральной реальности», которая нуждается в расшифровке.

 

Символистский театр слова, театр поэта.

Неглубокое пространство, максимально приближенное ко зрителю, но отделенное от него тюлевым занавесом. Перед тюлем – чтец, произносящий ремарки и реплики персонажей. За тюлем – барельефные мизансцены, эксперименты со светом, статуарный театр.

Идея двоемирия: художественная реальность сцены противопоставляется обыденной реальности зала.

Наибольшее значение – постановки пьес М.Метерлинка «Слепые», «Непрошенная» - 1891г.

П.Фор: «Когда утихли страсти, один из зрителей поднялся и, обхватив голову руками, безнадежно воскликнул: «Но я ничего не понимаю!» и затем исчез. Он кинулся прочь из зрительного зала, словно он только что сошел с ума».

Представление, которое предполагало целостное восприятие чьей-то субъективной реальности, многими воспринималось, как головоломка – ребус, который необходимо решать частями. При таком подходе смысл происходящего понять было крайне сложно, возможно было только что-то угадать.

 

Теоретик данного направления – поэт и драматург Пьер Кийар (Пьер Кияр):

«Слово создает декорацию, как и все остальное… Достаточно, чтобы постановка не нарушала иллюзию, и поэтому важно, чтобы она была предельно простой. Я говорю – великолепный дворец. Декорация должна быть чистой оргаментальной фикцией, которая дополняет иллюзию посредством цветовых и линейных аналогий с пьесой. Чаще всего будет достаточно фона и нескольких движений драпировок, чтобы создать впечатление многообразия времени и места… Театр будет тем, чем он должен быть: предлогом к мечте».

 

Постановка «Пьяный корабль» - стихотворение А.Рембо.

Чтец, сидевший перед тюлем, был одет в шерстяное рубище. За тюлем – сценический образ метущегося корабля. Декорация состояла из задника, изображавшего морское дно, где угадывались очертания затонувших предметов.

«Пьяный» корабль – образ души поэта. Корабль = человек, в котором воедино переплетены внешнее и внутреннее.

Наличие некой иной силы, которая не сводится ни к кораблю, ни к поэту.

 

АРТЮР РЕМБО.

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

Перевод с французского Е.Витковского


Я плыл вдоль скучных рек, забывши о штурвале:
Хозяева мои попали в плен гурьбой –
Раздев их и распяв, индейцы ликовали,
Занявшись яростной, прицельною стрельбой.

Да что матросы, – мне без проку и без толку
Фламандское зерно, английский коленкор.
Едва на отмели закончили поколку,
Я был теченьями отпущен на простор.

Бездумный, как дитя, – в ревущую моряну
Я прошлою зимой рванул – и был таков:
Так полуострова дрейфуют к океану
От торжествующих земных кавардаков.

О, были неспроста шторма со мной любезны!
Как пробка лёгкая, плясал я десять дней
Над гекатомбою беснующейся бездны,
Забыв о глупости береговых огней.

Как сорванный дичок ребенку в детстве, сладок
Волны зелёный вал – скорлупке корабля, –
С меня блевоту смой и синих вин осадок,
Без якоря оставь меня и без руля!

И стал купаться я в светящемся настое,
В поэзии волны, – я жрал, упрям и груб,
Зелёную лазурь, где, как бревно сплавное,
Задумчиво плывёт скитающийся труп.

Где, синеву бурлить внезапно приневоля,
В бреду и ритме дня сменяются цвета –
Мощнее ваших арф, всесильней алкоголя
Бродилища любви рыжеет горькота.

Я ведал небеса в разрывах грозных пятен,
Тайфун, и водоверть, и молнии разбег,
Зарю, взметённую, как стаи с голубятен,
И то, что никому не явлено вовек.

На солнца алый диск, грузнеющий, но пылкий,
Текла лиловая, мистическая ржа,
И вечные валы топорщили закрылки,
Как мимы древние, от ужаса дрожа.

В снегах и зелени ночных видений сложных
Я вымечтал глаза, лобзавшие волну,
Круговращение субстанций невозможных,
Поющих фосфоров то синь, то желтизну.

Я много дней следил – и море мне открыло,
Как волн безумный хлев на скалы щерит пасть, –
Мне не сказал никто, что Океаньи рыла
К Марииным стопам должны покорно пасть.

Я, видите ли, мчал к незнаемым Флоридам,
Где рысь, как человек, ярит среди цветов
Зрачки, – где радуги летят, подобны видом
Натянутым вожжам для водяных гуртов.

В болотных зарослях, меж тростниковых вершей,
Я видел, как в тиши погоды штилевой
Всей тушею гниёт Левиафан умерший,
А дали рушатся в чудовищный сувой.

И льды, и жемчуг волн; закат, подобный крови;
Затоны мерзкие, где берега круты
И где констрикторы, обглоданы клоповьей
Ордой, летят с дерев, смердя до черноты.

Я последить бы дал детишкам за макрелью
И рыбкой золотой, поющей в глубине;
Цветущая волна была мне колыбелью,
А невозможный ветр сулил воскрылья мне.

С болтанкой бортовой сливались отголоски
Морей, от тропиков простёртых к полюсам;
Цветок, взойдя из волн, ко мне тянул присоски,
И на колени я по-женски падал сам...

Почти что остров, я изгажен был поклажей
Базара птичьего, делящего жратву, –
И раком проползал среди подгнивших тяжей
Утопленник во мне поспать, пока плыву.

И вот – я пьян водой, я, отданный просторам,
Где даже птиц лишён зияющий эфир, –
Каркас разбитый мой без пользы мониторам,
И не возьмут меня ганзейцы на буксир.

Я, вздымленный в туман, в лиловые завесы,
Пробивший небосвод краснокирпичный, чьи
Парнасские для всех видны деликатесы –
Сопля голубизны и солнца лишаи;

Доска безумная, – светясь, как, скат глубинный,
Эскорт морских коньков влекущий за собой,
Я мчал, – пока Июль тяжёлою дубиной
Воронки прошибал во сфере голубой.

За тридцать миль морских я слышал рёв Мальстрима,
И гонный Бегемот ничтожил тишину, –
Я, ткальщик синевы, безбрежной, недвижимой,
Скорблю, когда причал Европы вспомяну!

Меж звёздных островов блуждал я, дикий странник.
В безумии Небес тропу определив, –
Не в этой ли ночи ты спишь, самоизгнанник,
Средь златопёрых птиц, Грядущих Сил прилив?

Но – я исплакался! Невыносимы зори,
Мне солнце шлет тоску, луна сулит беду;
Острейшая любовь нещадно множит горе.
Ломайся, ветхий киль, – и я ко дну пойду.

Европу вижу я лишь лужей захолустной,
Где отражаются под вечер облака
И над которою стоит ребёнок грустный,
Пуская лодочку, что хрупче мотылька.

Нет силы у меня, в морях вкусив азарта,
Скитаться и купцам собой являть укор, –
И больше не могу смотреть на спесь штандарта,
И не хочу встречать понтона жуткий взор!

Лекция Анны